Виктор Шовкун: Весь мой Бальзак сгорел в огне инфляции
Известный переводчик, который в совершенстве знает шесть иностранных языков, в день своего 70-летнего юбилея привычно будет набирать одной рукой параллельно два мировых бестселлера.
Лауреатом литературной премии имени Максима Рыльского, которую Национальный союз писателей вручает за лучший перевод украинским языком произведений зарубежных писателей, в этом году стал Виктор Шовкун. Тысяча гривен вознаграждения как материальный стимул могут вызывать улыбку. Значительно важнее в этом смысле является признание взноса переводчика в казну украинского художественного слова. Невзирая на перенесенный тяжелый инсульт, господин Виктор остается в строю, изо дня в день, по 14 часов в сутки набирая на компьютере одной рукой 10-15 страниц переведенных текстов западных авторов. Ангажированный ведущими отечественными издательствами, знаток пяти романо-германских словно Шовкун обычно одновременно работает над несколькими переводами и думает как заработать, в том числе – над бестселлерами от Агаты Кристи, Дэна Брауна, Пауло Коельйо. Так как интересно.
Завтра Виктор Иосифович отметит 70-летие. Он – из «последних могикан», еще из той когорты украинских переводчиков, которые во все возможные способы пытались прорвать советский «железный занавес» и истолковать украинским языком, казалось бы, недоступные произведения западных авторов. Шовкуновых коллег – Лукаша, Лысняка, Поповича, Перепаде – уже нет. Шовкун – є. И он работает, подавая своей работой пример многим молодым переводчикам.
- Пане Викторе, вы переводите из пяти языков, причем нередко – сразу из нескольких, разные произведения параллельно. Это, по-видимому, трудно – как они у вас в голове не путаются?
- Я разделяю всех переводчиков на две категории: одни переводят литературу из какой-то одного иностранного языка, вторые – из нескольких. И те, и те заслуживают одинакового уважения. А результат зависит от таланта. Евгений Попович был блестящим переводчиком из немецкого языка, Лисняк – из немецкой, английской, французской. Я перевожу из английской, французской, итальянской, испанской, португальской. Что же касается путаницы.. Ее в голове не возникают. Потому что когда я перевожу, я живу в этом произведении, и мозг автоматически переключается на язык, которым это произведение написано. А о результате перевода пусть судят читатели.
- Насколько я знаю, большинство языков вы выучили самостоятельно, вне учебных заведений. Как вообще так сложилось, что вы стали переводчиком? Откуда поезд к языкам у простого сельского парня из сумской глубинки?
- Мой дед Петр был в немецком плену где-то в 1915-1917 годах. Он работал там в бауера вместе с целым вместе французов, также пленных. Вернувшись на родину, дед сохранил умение разговаривать на обоих языках – и немецкой, и французской. Мало того, научил и меня. И мы с ним любили разговаривать на смеси этих двух языков в присутствии посторонних людей, чтобы они нас не понимали. Интересно было. С тех пор я на всю жизнь сохранил уважение и интерес ко всем языкам на свете. Даже пытался постигнуть и арабскую и санскрит.. В целом, многие.
- А почему появилась идея вступать именно к Московскому госуниверситету? Как, приехав из села, без денег и протекции, вы пробились в такой престижный ВУЗ?
- Я закончил сельскую семилетнюю школу, вступил к гидрометеорологическому техникуму в Харькове. Потом работал в Сибири. На то время общество людей, которые стремились к чему-то духовному и жили на одной шестой части Земного шара, – в СССР, поделилось на физиков и лириков. Я решительно пристал к «физикам» и, отработав два года гидрологом на реке Чутким (это приток Оби), поехал вступать к МГУ, на физический факультет.
Почему в Москву, а не один из украинских вузов? Потому что я стремился не просто получить какой-то диплом, а познать истину. И МГУ в моем представлении был наилучшим во всем мире, а где же можно найти истину, как ни в наилучшем университете вселенной?
Экзамены на физфак, которые происходили в июле, я завалил. И перенес документы на отделение структурной лингвистики филологического факультета. Если кто-то считает, что это – лирика, то он очень ошибается. Структурная лингвистика – это тоже «физика», хотя и языковедческая. Там я тоже видел высокую истину, если учитывать мою любовь к языкам. Экзамены сдал на все пятерки – или не единственный из абитуриентов. Выехал на знаниях, обошелся без блата, потому что его, понятно, у меня не могло быть и близко.
- По-видимому, интересно было в университете, куда приезжали на учебу студенты не только из всех уголков СССР, но и из далеких стран..
- В общежитиях МГУ и в его аудиториях действительно можно было тогда встретить людей из всех уголков Земного шара – то были в основном жителе стран третьего мира. Как на страну, которая находилась за «железным занавесом», возможности интернациональных контактов в Московском университете были чуть ли не идеальны. Мне было очень интересно изучать этнокультурную разнообразность, определяя за внешностью студента, из какой страны он приехал. Иногда сразу идентифицировать было сложно, и я, не стесняясь, спрашивал. Помню, иду как-то по коридору, а навстречу – чрезвычайно интересный экземпляр: узкоглазая девушка с очень широким приплюснутым лицом, которые мне еще не случались. Я, преисполненный желание открыть для себя новый этнотип, бросаюсь к ней и спрашиваю, какой она национальности. А девушка мне так обиженно: «Я – русская»!
Среди иностранных студентов у меня было много добрых знакомых и близкие друзья. С одним из них – Джимом Миллером из Шотландии, в настоящее время профессором Единбурзького университету, – я до сих пор поддерживаю контакты. После того, как «завеса» упала, мы ездили друг к другу в гости, познакомились с семействами.
Еще одним близким другом со студенческих времен был Салям из Ирака. Но Ирак с тех пор пережил слишком много государственных переворотов и революций, среди каких Салям потерялся.
Поскольку немало студентов попадало к МГУ по квоте дружественных государств соцлагеря, далеко не все пылали желанием познать истину или просто учиться. Скажем, еще один иракский студент запомнился тем, что фактически безвылазно сидел на кухне и колдовал над плитой. Ароматы витали такие, что мы все на этаже только слюну успевали глотать. А потом с незаурядным удивлением выявили, что этот парень, который на родине закончил кулинарный техникум или что-то такое, был официальным поваром.. посольства Ирака. И из нашей кухни в общежитии эти кушанья попадали просто на стол к дипломатам. Не знаю, вообще ли ходил тот кулинар на лекции.